Сочинения по литературеТолстой Л.Н.Война и мирСестра князя Андрея, княжна Мария Болконская

Сестра князя Андрея, княжна Мария Болконская

Некрасивая сестра князя Андрея, княжна Мария Болконская, не похожа на свою куколку-невестку — это натура, при всей ее ограниченности, несравненно более глубокая и симпатичная; она не может удовлетвориться блестящей внешностью, даже если бы она была хорошенькая; наряды, выезды, балы, успехи в свете не могли бы наполнить ее жизнь; ей нужно другое, лучшее, сознание исполненного долга, свое дорогое святое, к чему привязаться. Для нее невозможна одна жизнь — жизнь сердца, которую столько мыслителей и поэтов считают единственно доступной для женщины. Автор часто упоминает о мысли, светившейся в прекрасных лучистых глазах ее, но именно мысли и нет в жизни княжны Марьи. Робкая и покорная, как все ограниченные натуры, она живет жизнью безграничной преданности и самоотвержения, она умеет только любить и безответно покоряться.

Ум ее совершенно не развит, хотя она и имела случай получить такое воспитание, какое не получали другие девушки в ее время. Отец ее, один из замечательнейших людей века Екатерины, сам воспитывал ее, но резкий, нетерпеливый, он запугал и без того не блестящие способности ее, и учение было для княжны Марьи одним из многочисленных мучений ее жизни. Когда ум спит, тем сильнее потребности сердца. Но некрасивая наружность княжны Марьи, непривлекательность которой она преувеличивает себе, делает для нее невозможною любовь мужчины и семейное счастье. Она видит в этом перст Божий, начертавший ей ее путь в жизни, и заглушает в себе малейшую мечту о счастье, как дьявольское наваждение. «Моя жизнь есть жизнь самоотвержения и любви»,— говорит она, и свою жажду любви переносит на немногих близких людей, отца, брата, племянника, и всю жизнь свою отдает им. Но самоотвержение ее бесплодно, и любовь ее не приносит ей самой ничего, кроме страданий. Она страстно обожает отца и страдает.

Отец ее, влиятельный человек при Екатерине и сосланный при Павле в деревню, как и все честолюбивые и энергичные люди, осужденные на насильственное бездействие, тратит на пустяки свою потребность деятельности и административные способности, которые, не находя сродной им почвы, вырождаются в мелочной неумолимый деспотизм и самодурство. Все в доме преклоняется перед его железной волей, все трепещет его взгляда, жизнь домашних должна идти, как хорошо устроенная машина, по указанному им пути. Деятельность — вот счастье, говорит он, и занят целый день; у него на все определенные часы: на точенье, постройки, занятия с дочерью, писание записок,— и он воображает, что делает дело, как белка в колесе воображает, что бежит. Он и дочери устраивает то же счастье.

Княжна Марья безропотно сносит все: она не только не смеет жаловаться, она рада бы и не это снести, лишь бы обожаемый отец взглянул на нее с любовью, сказал ей ласковое слово; в любви своей к нему она доходит до полнейшего уничижения человеческого достоинства, до самого рабского подобострастия. Отец зовет ее дурой, упрекает в безобразии, и она не думает возмущаться; она не позволяет себе не только понимать недостатки отца, но нарочито отводит себе глаза, чтобы не видеть их.

Отец ее в минуту гнева бьет старого верного слугу, а она терзается одной мыслью, как держать себя прилично такому случаю: сохранить ли печальный вид, чтоб выказать сочувствие к дурному расположению отца и тем вызвать привычный упрек, что она вечно готова хныкать, или сделать вид, что ничего не замечает и тем, еще хуже, заставить подозревать себя в преступном равнодушии к огорчению отца. Когда выживший из ума старик со злобы на ненавистную ему женитьбу сына приближает к себе ловкую интриганку Бурьен, которая, пользуясь его слабостью, хочет выгодно обеспечить себя, она и тут упрекает себя в черных мыслях. И в награду за эту безграничную преданность, на которую уходят ее лучшие годы, она видит пренебрежение, холодность; она чувствует, что между нею и отцом никогда не будет той крепкой связи, как между им и ее братом; она сознает, что она для отца не более ничтожного винта в машине, что она нужна ему лишь для того, чтоб он мог положенные часы тратить с нею на уроки геометрии и видеть лицо ее на привычном месте, как необходимую принадлежность домашнего порядка,— и страдает. Она обожает брата и невестку и страдает за разлад их, причины которого не может понять; она страдает вдвойне, чувствуя, что, несмотря на всю любовь свою к брату, она ничем не может быть в его жизни, что у него есть свой мир идей, занятий, планов, в котором ей нет места.

Она страдает несчастиями брата, но она не может утешить его, она может только плакать с ним да указать ему тот путь, в котором она нашла утешение, которое не может утешить брата. Она страстно привязывается к племяннику, но любовь ее и самоотверженная преданность бесполезны и даже вредны для ребенка, а ей самой приносят новые мучения. Она терзается и за здоровье ребенка и за его учение. Она сама учит его, но эта болезненная любовь усиливает ее раздражительность, неизбежное следствие ее жизни, гнета и страха; она, в свою очередь, запугивает ребенка и отталкивает его от ученья; за леностью следует неизбежное наказание, после которого она ужасается своей злобы и обливается слезами раскаяния, а ребенок выбегает из угла утешать се.

А между тем воспитание детей есть именно то дело, всегда доступное женщине, в котором любящая натура княжны Марьи могла бы найти цель жизни; но для того, чтоб быть воспитательницей, ей надо было сначала перевоспитать себя, а это удел немногих сильных натур, или самой вырасти в руках воспитателей, которые смотрели бы на нее не как на живой материал для выделки по той или другой теории, но как на личность, имеющую свои права, из которой надо приготовить полезного члена обществу. Князь Андрей, чтобы сын не сделался «слезливой старой девкой», как говорит старый Болконский, спешит взять ему гувернера, и княжне Марии остается одно — изливать свои чувства в переписке с приятельницей и в молитве.

Раз всего эта томительно-однообразная жизнь гнета и страха была нарушена приездом жениха. Сердце княжны Марьи вспыхнуло любовью, когда она еще не успела видеть этого человека, посланного ей Провидением, и узнало новые терзания. Она терзается мыслью о том, отдаст ли ее отец: она терзается страхом, что некрасивая наружность ее оттолкнет жениха; она видит, наконец, жениха, и терзается опасением, что не умела показать ему свою внезапно вспыхнувшую любовь, и заставляет отца злиться на нее за недостатком чувства собственного достоинства, когда он сам все делал, чтобы забить его в ней, и на то, что стоит явиться мужчине — и отец забыт.

Такие легкомысленные кутилы, как Анатоль Курагин, обладают, к несчастью, особенной способностью увлекать женщин, особенно тех, которые выросли под гнетом; их лица, сияющие беззаботной радостью, кажутся еще прекраснее для глаз, привыкших к хмурым лицам и угрюмым взглядам; свобода и непринужденность их в обращении, происходящая от полного довольства собой и жизнью, тем неотразимее действуют на робкие забитые существа, привыкшие дрожать за каждое слово, взгляд. С первого взгляда на Анатоля княжна Марья убеждается, что этот прекрасный мужчина с открытым, светлым взглядом добр, великодушен — словом, одарен всевозможными добродетелями и непременно сделает ее счастье; в мечтах своих она видит себя уже счастливой женой и матерью с ребенком у груди, а этого прекрасного мужчину — мужем, который с любовью смотрит на нее.

Надежды на любовь жестоко обманывают бедную девушку, и ей остается одно прибежище от жизни самоотвержения, которая начинает уже утомлять ее,— религия. Но нравственно искалеченная княжна Марья

неспособна понять человеческую сторону евангельского учения, учения деятельной любви и братства; счастье не далось ей, ни брату ее, и она убедилась в невозможности и греховности счастья: неспособная понять, насколько само человечество виновато в своих страданиях и несчастьях собственным неумением разумно устроить жизнь свою, она сочла страданье неизбежным законом жизни, отдалась мечтам о страдании, подвигах, стала собирать около себя разных божьих людей, благоговейно слушать рассказы о том, как у матушки из щечки потекло миро, а во лбу засияла звезда. В княжне Марье находят повторение Лизы «Дворянского гнезда»; некоторого сходства отрицать нельзя; обе считают счастье грехом, и монастырь, которым кончает Лиза. стоит божьих людей княжны Марьи; но вместе с тем какая разница: Лиза возмущена неправдами окружающей ее жизни, не одна разбитая надежда на счастье, но и желание замолить всю эту неправду гонит ее в монастырь; в княжне Марье нет ни малейшего сознания неправды, окружающей ее жизнь; Лиза несравненно более женщина, чем княжна Марья; она знает, за что любит; она полюбила Лаврецкого, увидев, что они любят и не любят одно и то же, его неверие тревожит ее; ей нужно, чтобы между ею и любимым человеком была полная нравственная связь.

А княжна Марья, узнав, что Анатоль Курагин приехал женихом, уже пылает к нему страстью, и видит себя в мечтах уже матерью с ребенком у груди — его ребенком, и потом, застав Бурьен в его объятиях, она оправдывает ее по чувству христианской любви и снисхождения, но, сознавая в душе, что на ее месте она сделала бы то же самое. И это для человека, которого она видела в первый раз в жизни, чья репутация кутилы и развратника, которого сочли за нужное отдалить от родной сестры, должна была бы оттолкнуть ее. Ее готовность не размышляя принять в супруги человека, указанного ей Провидением, потому, что брак есть божеское установление, которому женщина обязана подчиняться, как она писала своей подруге, в сущности, оказывается готовностью кинуться в объятия первого встречного мужчины — очень грубая и некрасивая подкладка для мистицизма," но мы это встречаем в жизни на каждом шагу.

Княжна Марья стареет, продолжая отказываться от всего для отца, жизнь ее становится все нестерпимее. Отец находит злобное удовольствие мучить и оскорблять ее на каждом шагу; он презирает ее и как неудавшуюся попытку воспитания по своей теории и как дуру за ее божьих людей, которые ненавистны ему, как ненавистно умному человеку всякое уродство. То растлевающее влияние неограниченной власти одного человека над другим человеком, которое, как заметил князь Андрей, имело на старого Болконского крепостное право, выказывается во всем своем безобразии и безнравственности и в отношениях отца к дочери. Человек, поставленный над другими, обязанными беспрекословно повиноваться ему, весьма естественно привыкает считать за ничто права этих людей; их удобства, желания, самое счастье — ничто перед его волей, перед его малейшей прихотью.

Если он умен, в нем может проснуться сознание несправедливости такого порядка, но привычка берет свое. Старик Болконский понимал очень хорошо, что жизнь дочери в его руках, что он лишает ее счастья, обрекает на одиночество. Ее печальный вид служит ему постоянным упреком и становится нестерпим ему, как нестерпим каждому деспоту вид его жертвы; ее безответная покорность, неустанная преданность и любовь раздражают его еще более; если б княжна Марья жаловалась, упрекала его, ему было бы легче, он мог бы счесть себя оскорбленным в своих правах отца и найти себе оправдание в своих собственных глазах; но ее безропотная покорность лишает его всякой возможности оправдания, и тяжелое чувство собственной виновности он вымещает на ней же. Он сам несчастен оттого, что мучит ее и не может не мучить. Кажется, чего бы проще было ему, сознавая себя виновным в душе,— сознание, которое высказалось в нем в минуту смерти,— изменить свое обращение с дочерью и постараться устроить ей ту жизнь, которая была нужна ей; но для этого, во-первых, нужно нарушить установленный им самим ход жизни, а это, не говоря уже о трудности изменить в его лета привычкам годов, немыслимо было для него как деспота, потому что деспоты вообще, за недостатком уважения к чужим правам, питают глубочайшее благоговение к малейшему деянию собственной особы; во-вторых, это значило бы признать себя виновным в глазах других, а этого он не мог допустить, этому мешало и всосанное с молоком матери понятие о власти родителей над детьми, и пренебрежение мужчины к этому низшему и подчиненному существу — женщине.

Еще проще было бы при таких отношениях разъехаться, но, хотя старик Болконский в минуту бешенства, сжимая кулаки, кричит: «И никто не возьмет эту дуру замуж!» — он был бы очень недоволен, если б эта дура вышла замуж, и потому отваживает всех женихов. Что бы сталось тогда с его потребностью мучить и оскорблять эту дуру, иметь в руках еще одну подвластную ему жизнь! Мысль оставить отца не приходит на ум княжне Марье; перст Божий, определивший ей жизнь в доме отца, указывает один выход — в дом мужа, и княжна Марья лучше вынесет все муки, чем не подчинится этому указанию.

С отцом ее делается удар, и княжна Марья переносит во время болезни его ту мучительную борьбу, которую переносят и придется переносить тысячам женщин, когда они видят, что жизнь свободная, жизнь без вечного гнета и страх открывается им единственно смертью дорогого, близкого им человека, с которым они связаны священным и страшным для них долгом. Княжна Марья ухаживает за отцом со всею своею не изменяющейся ни на минуту преданностью, но страшно сказать, несмотря на всю свою страстную любовь к отцу, несмотря на всю свою религиозность, она испытывает странное чувство: облегчение при виде умирающего отца.

И она часто невольно следит за отцом не с надеждой найти признаки облегчения болезни, желая найти признаки приближающегося конца. «…Как ни странно было княжне сознавать в себе это чувство, но оно было в ней. И что было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не раньше, не тогда ли уж, когда она, ожидая чего-то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды. То, что годами не приходило ей в голову — мысли о свободной жизни без вечного страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастья, как искушения дьявола, беспрестанно носились в ее воображении. Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь. Это были искушения дьявола, и княжна Марья знала это. Она знала, что единственное орудие против него была молитва, и она пыталась молиться. Она становилась в положение молитвы, смотрела на образа, читала слова молитвы, но не могла молиться. Она чувствовала, что теперь ее охватил другой мир — житейской, трудной и свободной деятельности, совершенно противоположный тому нравственному миру, в который она была заключена прежде и в котором лучшее утешение была молитва. Она не могла молиться и не могла плакать, и житейская забота охватила ее…».

Напиши эти строки другой кто, а не писатель, так глубоко проникнутый семейным началом, как Л. Толстой, какая поднялась бы буря криков, намеков, обвинений в разрушении семьи и порывании общественного порядка. А между тем нельзя ничего сильнее сказать против порядка, закрепляющего женщину, что сказано этим примером любящей, безответной, религиозной княжны Марьи, привыкшей всю жизнь свою отдавать другим и доведенной до противоестественного желания смерти родному отцу.

Сохранить в соц. сетях:
Обсуждение:
comments powered by Disqus

Название сочинения: Сестра князя Андрея, княжна Мария Болконская

Слов:2296
Символов:15257
Размер:29.80 Кб.